В Узбекистане есть два языка, на которых никогда не писали книг, не печатали газет и не вели уроков. Один принесли сюда арабы: первые из них пришли с войсками халифата в 709 году, когда была взята Бухара, а предки нынешних носителей, скорее всего, переселились из-под Балха шестьсот лет назад, при Тимуридах. Другой привезли корейцы, в товарных вагонах, осенью 1937-го. Оба языка дожили до наших дней только потому, что на них говорили дома. И оба сейчас умолкают, по одной и той же причине.
Эти две фразы сегодня в Узбекистане поймут несколько сотен человек. Почти всем им за семьдесят.
Это не история про экзотику. Арабы Бухары и корейцы Ташкента — обычные узбекистанцы: соседи, одноклассники, люди с рынка. Просто у них дома, на кухне, за чаем, до недавнего времени звучал язык, которого больше нет нигде в мире.
В бухарском арабском есть слово ǧazīra (джазира). В любом другом арабском оно значит «остров». Здесь — «пустыня, безводная степь».
Язык, в котором «остров» стал «пустыней», — это язык людей, которые тысячу лет не видели моря.
Арабы в долине Зеравшана — с начала VIII века: в 709 году Кутейба ибн Муслим взял Бухару, в 712-м — Самарканд, и в городах встали арабские гарнизоны. При Саманидах, в IX–X веках, под Самаркандом существовал целый арабский город Ведар, славившийся тканями. Но нынешние бухарские арабы, скорее всего, не потомки тех солдат: лингвисты считают, что их предки пришли позже, в XIV–XV веках, из-под Балха и Андхоя, с территории нынешнего северного Афганистана, при Тимуридах. То есть этому языку здесь минимум шестьсот лет, а арабской речи в Бухаре — тысяча триста.
К началу XX века арабы жили в нескольких десятках кишлаков Бухарского и Кашкадарьинского оазисов, и в большинстве из них давно говорили по-таджикски или по-узбекски. Язык удержался в трёх. Джогари и Чагдари под Гиждуваном, Араб-хана под Вабкентом. Плюс Джейнау и Камаши в Кашкадарье. Всё.
Как он удержался? Ответ прост и не очень уютен: арабы женились только на арабах. Кишлак жил замкнуто, невесту брали из своих, и язык передавался вместе с кровью. У лингвистов это называется эндогамией, у самих арабов — порядком. Это работало тысячу лет, но перестало работать, как только появились школа, колхоз, паспорт и город.
В 1936 году ленинградский арабист Исаак Винников приехал в Бухарскую область записывать этот язык. Он застал его в последний момент. Вот что ему сказали в кишлаке Чорработ — не учёные, а сами жители:
«Арабов мало стало. Все они узбеками стали, по-узбекски говорят. Называются они только арабами, арабского языка они не знают. Старики у них умерли, молодёжь не умеет говорить по-арабски».
Это сказано девяносто лет назад. Язык умирал уже тогда — и всё ещё жив.
Винников делал то, что сейчас назвали бы документацией: ездил в кишлаки в 1936, 1938, 1943 и 1944 годах, а в 1937-м привёз в Ленинград Тош Гани из Араб-ханы — просто носителя языка, деревенского человека, — чтобы записывать с его слов. Результат вышел в 1962 году: словарь на двести пятьдесят страниц, где у каждого слова не только перевод, но и фразы, в которых его произносили, и часто целые рассказы. Это единственный словарь бухарского арабского. Другого нет и не будет.
Он арабский, но не похож ни на один арабский. Тысячу лет рядом с персидским и тюркскими языками он перестроил сам себя. Глагол ушёл в конец предложения, как в узбекском. Артикль исчез. А настоящее время стало делаться через слово «лежать»: чтобы сказать «он печёт хлеб прямо сейчас», говорят буквально «он печёт лёжа». Тюркское деепричастие, переведённое на арабский корень.
Но важнее грамматики то, что в нём сохранилось.
Слово ḳalb, «сердце», — самая длинная статья в словаре Винникова. Отдельного слова «любить» в языке нет. Влюбиться — это «сердцем привязаться»: 'al_ba'áz ḳalb šaddu (аль-ба'аз калб шадду), «они сердцем друг к другу привязались». Успокоиться — «сердце открылось». Надоело — «сердце ударило».
И ещё одно. На вопрос «на каком языке ты говоришь?» в Джогари отвечали:
nāḥna salās ilsānāt nithaddas (нахна салас ильсанат нитхаддас) — «мы на трёх языках говорим». В своём кишлаке по-арабски, в чужом по-таджикски, в городе по-узбекски.
В 2000 году грузинский арабист Гурам Чиковани приехал в Джогари с видеокамерой. Он снял мальчика лет восьми, Ахмада Али Раджабова, который говорит по-арабски, и семью Абду Джалола Джахонкулова, и стариков в Джейнау, рассказывающих сказки.
Ахмаду Али сейчас около тридцати. Говорит ли он ещё по-арабски — мы не знаем. В 2025 году Чиковани написал, что язык в кишлаках ещё жив, но «ограничен семьёй», а молодёжь уходит в узбекский и таджикский.
Две истории не похожи ничем. Арабы — тысяча лет на одном месте. Корейцы — три поколения после депортации. Разные концы Азии, разные религии, разная еда, и ни у одного нет своего алфавита.
Общее одно. Ни тот, ни другой язык никогда не был языком чего-то, кроме дома. На нём не учили, не писали, не судили, не молились. Он жил ровно столько, сколько бабушка говорила на нём с внуком. Как только внук ответил на другом языке — всё.
Лингвисты называют это «прерванная межпоколенная передача». Герман Ким, историк корё-сарам, назвал корё-мар «диалектом без крыши»: говором, над которым нет литературного языка, который бы его держал. Это точное слово для обоих. Два языка без крыши.
Слово 따깐 (ттакан) — это русское «стакан», у которого отвалилась первая буква. Корейский язык не любит два согласных подряд в начале слова, и «ст» стало просто «т». Так же «спички» превратились в 비지깨 (пиджиккэ). Мать в семьях стали звать 마마 (мама), отца — 빠빠 (ппапа). А «Вы» уважительное, 당시이 (тансии), появилось в языке, потому что оно есть в русском.
Корё-мар — это корейский, который сто пятьдесят лет жил рядом с русским. Сначала в Приморье, куда с 1863 года уходили крестьяне из северной провинции Хамгён, от голода и безземелья, через реку Туманган. Потом в Казахстане и Узбекистане.
Осенью 1937 года всё корейское население советского Дальнего Востока, около ста семидесяти тысяч человек, погрузили в эшелоны и отправили в Среднюю Азию. Официальная причина — «пресечение японского шпионажа». Люди ехали месяц, в товарных вагонах, и выгружались в степи и в камышах.
В 1938 году закрыли корейские школы. С этого момента корейский язык в СССР не преподавали нигде. Дети учились по-русски. Язык остался на кухне.
Дальше случилось то, что обычно называют «трудовым подвигом»: корейские колхозы под Ташкентом — «Полярная звезда», «Политотдел», имени Свердлова, «Правда» — превратили болота в рисовые поля и стали одними из самых богатых хозяйств страны. Это правда. Но у этого успеха была цена, которую тогда никто не считал: чем лучше шли дела, тем быстрее дети уезжали в город, в институт, в Ташкент, в Москву. По-русски.
В 2008 году в село Ахмад Яссавий Юкоричирчикского района, бывший колхоз имени Свердлова, по-корейски 시온고, Сионго, приехала экспедиция Национального института корейского языка из Сеула. Они искали людей, которые ещё говорят на корё-мар.
Нашли. Ким Александра Шура, 88 лет. Родилась во Владивостоке в 1921 году, семья из Танчхона в Хамгён-Намдо. В шестнадцать лет её депортировали. Пятнадцать лет работала на рисе. Говорит по-корейски, по-русски и по-узбекски. Пак Ольга, 85 лет, тоже из Владивостока.
Экспедиция записала тридцать четыре аудиофайла и описала то, что увидела. Описание уместилось в три строки:
Первое поколение, которому около восьмидесяти, говорит между собой на корё-мар. Со своими взрослыми детьми — в основном по-русски. С внуками — только по-русски. Второе поколение знает отдельные слова и простые фразы. Третье не знает ничего.
Это самое точное описание того, как умирает язык. Не от запрета, не от войны. От того, что бабушка однажды ответила внуку на его языке, а не на своём.
Здесь есть поворот, которого не ждёшь. После 1991 года корейский язык вернулся в Узбекистан, но другой. Из Сеула приехали учебники, учителя, K-pop, дорамы. Молодые корё-сарам пошли учить корейский. И выяснилось, что корейский, который они учат, и корейский, на котором говорит бабушка, — разные языки.
Энциклопедия Академии корееведения пишет об этом буднично: корё-сарам, выучившие корейский на заработках в Южной Корее, и носители корё-мар «не понимают друг друга и разговаривают по-русски».
Внук выучил корейский. Бабушка говорит по-корейски. Они разговаривают по-русски.
Южнокорейские учителя не понимают корё-мар: другие гласные, другие окончания, русские слова внутри корейских фраз, и всё это с сохранёнными звуками XV века, которые в Сеуле исчезли триста лет назад. 새비 (сэби) вместо 새우 (сэу) «креветка», 가슬 (касыль) вместо 가을 (каыль) «осень» — так говорили в Корее при короле Седжоне.
Про исчезающие языки обычно пишут. Я хочу, чтобы вы их услышали. Все записи — реальные носители, не актёры и не реконструкция.
Транскрипция Ульриха Зеегера. Маленькая p — слово из персидского. Речь идёт о начале записи; в 36-секундный фрагмент попадают первые две-три фразы.
Обратите внимание: xubuḏ «хлеб» — это тот же корень, что бухарское ḥúbza; čān «был» — из персидского; ṯī «тридцать» вместо арабского salāsīn — тоже персидское. Полный текст и перевод: U. Seeger, «Zwei Texte aus Sarâb», в: Klimiuk (ed.), Semitic Dialects and Dialectology, Heidelberg 2022, с. 293–295, текст 2.
Расшифровка готовится: фразы на корё-мар записываем хангылем как слышится, с переводом, и помечаем, где она переходит на русский.
Что слушать: в арабском — звук «ḥ» из глубины горла и глагол в конце фразы; в корё-мар — раскатистое русское «р» на месте корейского «л» и слово «стакан» посреди корейского предложения.
Вы наверняка ели куксу. Пигоди. Морковчу. Возможно, сиряк-тямури.
국시 (кукси) — это корё-мар. В Сеуле говорят 국수 (куксу). 베고자 (пегоди) — корё-мар. В Сеуле — 만두 (манду). 모르코브채 (морковча) — слово, которого в Корее нет вообще: русская «морковь» плюс корейское 채 (чхэ), «нарезанное соломкой». Его придумали здесь, в Узбекистане, когда не нашли пекинской капусты для кимчи.
Эти слова знает вся страна. Их говорят на базарах, пишут на вывесках, заказывают в кафе. Никто не думает о них как о словах умирающего языка. Но это они и есть: последние слова корё-мар, которые выжили, потому что их можно было съесть.
У бухарского арабского такой удачи не случилось. От него не осталось ни одного слова, которое знал бы весь Узбекистан. Только словарь 1962 года, несколько часов видео 2000-го и несколько сотен человек в трёх кишлаках.
Язык жив, пока на нём говорят дома. Это единственное правило, и из него нет исключений.
Все слова и фразы в тексте взяты из опубликованных полевых записей, ни одна не реконструирована.
Бухарский арабский. И. Н. Винников, «Словарь диалекта бухарских арабов», Палестинский сборник 10 (73), Л., 1962. Видео и аудио: экспедиция Г. Чиковани, 2000. G. Chikovani, «The Current Situation in Arabic-Speaking Kishlaks of Central Asia», Open Book Publishers, 2025. Хорасанская запись: U. Seeger, Semitisches Tonarchiv, Universität Heidelberg.
Корё-мар. «고려말», Энциклопедия корейской культуры, Академия корееведения. Отчёт Национального института корейского языка, Ташкент, 2008. Kwak Chung-gu, 2007. Kwon Jae-il, 2013. German Kim, «Education and Diasporic Language», 2009. Wikitongues.
Иллюстрации. Фотографий из кишлаков у меня пока нет, поэтому картинки на этой странице — сгенерированные иллюстрации по описаниям из источников. Они подписаны словом «иллюстрация» и не выдаются за документальные снимки. Слова, фразы и аудиозаписи — настоящие.
Транскрипция. Арабские слова даны в системе Винникова: ḥ — глухой гортанный, ḳ — глубокий «к», ' — айн, ō/ē — долгие гласные. Корейские — хангылем по полевым записям; у корё-мар нет своей орфографии, поэтому одно слово у разных авторов может писаться по-разному.